Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава

– Добрался! – экзальтированно заголосила белка и захлопала в ладоши.

Галка – глаза приоткрывши, крылом дрогнувши – мутным взором оглядела происходящее, и, очевидно, нашла себя в лапах пса.

– Чудовище настигло меня!.. – простонала галка и опять откинулась в обморок.

– Э-ге-гей! – экзальтированно орала белка, хлопая в ладоши всё непристойней и заливистей, да так, что снег Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава, с конца ноября крепко закрепившийся на ветках, стал понемножечку осыпаться. – Э-ге-гей! Входи справа! Лохмать ей уши!

Пёс, вздохнув, положил галку на снег и поглядел на белку.

– Ты чего разоралась? – спросил он. – Чего шум-гам подняла, рыженькая?

– А холодно! – задористо произнесла белка. – Нужно же как-то нагреваться Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава.

– Но разве можно – так? Разве можно – так – нагреваться? Это противно…

В один момент – выплеснулась из облизь рухнувшей глубины вялость. Задрожали и подогнулись лапы, заиндевели кончики ушей, обмякли усы. Выплеснулась; обхлестнула, сотрясая тело; попробовала сковать... Да. На немножко…

Вялость не пугала пса. Очень уж была она обычной, очень уж давнешней спутницей Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава… время от времени – молотом, пригнетающим к наковальне, время от времени – наковальней, распластавшей его на для себя в ожидании молота, но – всегда! – пустяком, пустяшной опасностью, шелестящей, скрипящей тучей, которая совершенно не облако, которая совершенно мираж, и сердцевина – там, за сдувом миража – призыв и надежда.

Что все-таки здесь сделаешь? – ничего Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава здесь и не нужно делать: так угораздило мир, так свело – гнуть тебя… ты не суетись, не тормошись, не требуй, чтоб гнуть не стал, ты – не гнись.

-

(Мать… мать… Какое у неё прекрасное имя: Белоснежная Гирлянда. Мать… Какая она молодая! – но горечью стиснут взор и лица задели морщины Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава… Мать…

– Мать, почему люди не летают?

Мать – через слёзы – улыбнулась. Мать отвела взор и поглядела на дрожащее пламя осветительного прибора. Длительно смотрела… Вновь оборотилась к затихшему на кровати отпрыску; поправила сползшее одеяло.

– Спи, мой небольшой… Спи… Скоро погаснет – уснёт – огнь, скоро вспыхнут – проснутся – птицы… а ты всё не спишь…

– Мать, ну почему Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава? Почему люди не летают?

– Очень они скупые, сынок. Очень беспощадные. – Мать вновь отвернулась к светильнику – к дрожащему, мерцающему, засыпающему. – Тяжело им от земли оторваться; и в землю уйти – когда время придёт – тяжело. Не обожают люди грезить – просто так, даром. Не обожают летать…

– Мать…

– Спи, Тхёпага.

– Мать, а почему люди Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава беспощадные?

– Почему? – В очах мамы мелькнул гнев. – Так как это легче всего! Обожать – труд, а непереносить – всякому лоботрясу под силу! Сберегать, лелеять, выращивать – для чего? – когда можно отнять, затоптать, повредить… О, тут упрашивать людей не нужно!: они массой бегут к тому, во что можно вонзить клыки, по локоть Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава опустить руки!..

Он сдвинул одеяло. Мать рыдала, беспомощно уткнувшись в лёгкие прозрачные ладошки. В далеком углу неспокойно заворочалась под одеялом малая сестрёнка. Мать…

Он встал на коленях в постели и прочно прижался губками к влажной материнской щеке. Какая она молодая! – как глубоко ей довелось коснуться горя…

– Не плачь…

Отца Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава он помнил отлично: весёлый, прекрасный… Повсевременно куда-то уезжал, откуда-то ворачивался. Ворачиваясь – всегда привозил подарки: ему и маме и сестрёнке, которая была ещё совсем-совсем крохотной, но так замечательно искусна ликовать. Всякий раз – к приезду отца – он придумывал какую-нибудь песенку, а то и сходу несколько. Оказалось Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава: у него превосходный глас, а музыка и слова приходили сами собой, их даже не надо было находить. Сами собой… И отец и мама были в экстазе от собственного необыкновенного отпрыска: удивлялись, покачивали головами, забавно тормошили его… а отец – высоко подбрасывал ввысь, – высоко-высоко, выше самых больших гор… И Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава родственники изумлялись, и соседи… Их юная семья была в селе самой знатной, самой богатой, вызывающей зависть и почтение. Достаток, полный достаток, и даже сверх того. Но никогда этот достаток не скрывался по углам и мешкам: они щедро делились – пищей ли, одежкой ли, кровом – с теми, кто просил их и даже с теми Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава, кто не просил, но в помощи очень нуждался. Всегда… …А позже – отец погиб. Как он погиб – наиблежайшие родственники обобрали вдову и сирот до нити, выгнали из дома, оставив им только ветхую хижину на окраине да наимельчайший клочок земли… Практически все обитатели села одобрили этот разбой: кто-то – сам Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава приложил руку, тяготея к поживе, кто-то – испытывая наслаждение от того, что можно глядеть с презрением и свысока на тех, к кому ещё не так давно испытывали зависть. Сейчас их семья стала самой нищей, самой жалкой семьёй села. Издёвки, издевки, оскорбления редчайший денек не стучались к ним в Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава дверь. Обыденным развлечением для неких сельчан стало отвешивание проходившему мимо Тхёпаге пинка – просто так, так как проходил мимо… Время от времени мальчугану казалась, что его мать сойдёт с мозга… А ему… а в нём, как ни удивительно, не появлялось неприязни к обидчикам: глубочайшее всеохватное сочувствие приходило к ребёнку, – нарастающим звуком, призывом Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава, – пронзительное и незыблемое, как заснеженное вершинье гор, стеснивших его село.

– Не плачь, мать…

– Я и не плачу. – Всхлипнув, она отняла лицо от ладоней; в очах – через слёзы – блеснул жёсткий прохладный вопль. – Я не плачу, сынок. – Мама чуток отстранила его от себя, прочно взяла за плечи: – Тхёпага, Приятна Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава Тхёпага, запомни: ты должен стать огромным и сильным…

– Отлично, мать…

– Ты должен стать очень огромным и очень сильным. Ты должен наказать тех, кто растоптал нашу жизнь.

– Но, мать…

– Ты должен! – громче повторила она и строго поглядела в глаза отпрыска. – Обещай мне…

О, какая тяжёлая тишь! Какой тяжёлый мир… Какие же плечи Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава необходимы, чтоб нести на для себя этот мир! – какие же необходимы ноги, чтоб дойти…

– Отлично… Обещаю…

В один момент, мамины руки ослабели. Вскрикнув, она свалилась на присыпанный травой пол; застыла.

Так уже было. …И сейчас он посиживал на полу, положив мамину голову для себя на колени; тихонечко напевал Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава, гладил волосы; запоминал.

«Мама… мать… Я обещаю для тебя больше, чем я обещал…: я обещаю для тебя счастье… Мать… мать… И для тебя, и – всем…»

Как длительно… )

-

Вздрогнув, пёс – в одно проливное движение – расправил крылья. 1-ый же взмах – и тело стало жарким, лёгким. И всё вокруг – жарким, лёгким Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава, обычным.

Галка приоткрыла, и вновь торопливо закрыла глаза.

– Вставай, – улыбнувшись, произнес пёс. – Не ерунди.

– Не встану, – упорно произнесла галка, не открывая глаз.

– Это она спящую принцессу изображает! – хихикнула с ветки белка. – Ждёт, когда царевич какой-либо целовать начнёт! …Ага!! – завопила белка. – Вот и волки! – целая компания царевичев! На данный Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава момент целовать начнут!..

– А-а-а!!! – даже не подпрыгнув – галка свечкой взвилась к небесам. – Караул!!!

Через мгновение галка была уже в некий неописуемой дали. Крошечное пятнышко, навзрыд улепётывающее от судьбы…

– Ну для чего ты так!.. – вздохнул пёс.

– А чего она! – хмыкнула белка. Чихнула. Утёрла нос. – Покатаешь? Покатай, а!

И Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава отрадно уставилась на пса.

– Покатаю, малышка. – Пёс поглядел на небо. – Снега на данный момент не будет… но наверху – ветер, имей в виду.

– Ерунда! – беззаботно махнула лапкой белка. Малость сконфузилась: – Только ты не очень высоко, хорошо? Я ещё никогда не летала…

– Я не высоко, – успокоил пёс. Мечтательно прикрыл глаза: – Мы Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава с тобою поднимемся над лесом… Мы поглядим – мы только поглядим! – сверху на лес, и позволим лесу поглядеть на себя самого нашими очами, – узреть себя таким, каким он никогда себя не лицезрел… Прыгай!

Белка – с ветки на ветку, с ветки на ветку, – и вот она уже на спине пса. Комфортно Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава устроилась промеж крыльев. Лапками прочно вцепилась в шерсть.

– Ты только потихоньку…

Гулкий шелест, – гул! гул! лепечущая сирень! – белые, с рыжеватыми промельками крылья упруго качнулись, расправились, взмыли; высочайшие трезвонные паруса, – лёгкие, проливные! – зияющая память времени. Всё выше и выше. И вот он – лес: чёрное и белоснежное; зелёные всплески сосен Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава; пёстрое, рассеянное по веткам, льнущее меж стволами. Проницательные нежные вершины деревьев резко трепетали в бурлящих потоках ветров; казалось: просторная стремительная река… и водные растения, вьющиеся из глубин… и мельтешащие рыбки, рыбы, большенные рыбины, – стайками и по одиночке, в различных направлениях, по различным делам… Так понималось: стоит подняться ещё повыше – и Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава лес свернётся в лохматый мягенький клубок, сверкающий и отдалёкий, – в тёплое, драгоценное, дарующее приют и ласку… в небольшой золотистый шар… в блёстку, посреди многого огромного количества блёсток мироздания, которую тяжело узреть и которую нереально – нереально совершенно! – проглядеть. Что это? – дымка… дымка… Туман… Мираж…; и мираж – пребывание в нём Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава… и мираж – рождение в нём… и погибель… но то – идущее через – утверждено незыблемо, видится вне миража, да и – в нём, да и – во всём сходу...

Лес смотрел на себя, праздничный и внимательный. Лес смотрел на себя, и – от грани до грани – осознавал, и – осознавал внегранно.

– Обалдеть… – тихонько выдохнула белка, крепче вжимаясь в Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава горячее тело пса. – Это ж нужно…!..

Пёс молчал… Пёс молчком парил над лесом… Нет, не пёс – Большая Белоснежная Птица, драгоценная и родная, истряхивающая из светлого оперенья память снегов. Птица… Конечно – Птица! Да и мерцанье пса угадывалось из неё… да и мерцанье любого-всякого зверька…

– Птица, милая Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава Птица, – прошептала белка, – давай вернёмся, спустимся вниз. А то я с мозга сойду!

Птица кликнула. Птица запела. Птица быстро бросилась вниз, – через, через, – лес разворачивался и дрожал, лес признательно распахивал объятия, отрадно шёл навстречу. Вниз, вниз! …Они плыли через лес… через водные растения, в цветении и извивах… над пёстрыми каменными грудами Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава… над снующими жителями глубин… Большая Белоснежная Рыба с рыжеватым хвостатым комочком на спине нерасторопно и строго, мягко раздвигая препятствия и неясности… продвигаясь неизвестно куда… неизвестно как…

Тут сталкивались и сплетались миры. Тут мысли привольно хождались, как привольно хождаются жеребцы, не ведающие седла. Тут чувства были чисты, и Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава любая нотка, и обмельк всякого лика.

– Ах, Рыба, милая Рыба, – шептала белка, – мне кажется, что я уже сошла с разума. Но так отлично! Отлично…

Рыба качнулась, качнулась! Рыба бросилась – растренькивая паузы и чехарду – ввысь, ввысь! – хохоча, истягивая все струны, ударяя в колокольцы и колокола! Вверх-вниз!.. Вверх-вниз!..

Белка покатилась с Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава гладкой спины, – ткнулась в пышноватый сугроб. Целая куча прохладных белоснежных искр! Целая тыща! Миллион миллионов!

– Уфф-ф…!

Белка стряхнула с шёрстки снег. Напротив – в 2-ух прыжках от неё – стоял чёрный, с рыжеватыми подпалинами пёс. Пёс улыбался. Пёс широко-широко улыбался, приветственно посматривая на белку смеющимися очами.

– С прибытием, рыженькая Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава!

– Ага!.. – Белка фыркнула, стряхивая снег и с усов. – Ну и дела! Ну и прокатились!

Пёс поинтересовался:

– Всё ли в порядке? Не ушиблась ли? …Хвост-то цел?

Белка обернулась.

– …Ой!

И впрямь: «ой!» Хвост был цел, – но не успел взор её добраться до хвоста, как уткнулся в крылья. Два малеханьких Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава золотистых крыла, лёгкие, как утренний сквозняк.

– Ну и ну! – Белка от неожиданности даже подскочила. – Да я сейчас не то, что орешки – звёзды собирать могу!

– Можешь, – подтвердил пёс. Напружинил лапы. Качнул хостом. – Мне пора. Мне пора, рыженькая. До встречи!

- До встречи! До встречи!

Длительно стояла белка, – вглядывалась, провожала, – смотрела Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава на бегущего…-летящего…-плывущего через снег пса.

-

«…Он бежал, бежал, бежал, бежал. Он бежал через леса и луга и улицы и дома и ветер, он бежал через эхо, через облака… Как будто – плыл-струился, – ах так бежал! Отовсюду – солнце, да радуга, да другая сиянная живность, везде – о! – невыразим, неизъясним Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава, несказанен! Так, так: подошвами касался земли – не касаясь земли, а там, где бежанье свершилось – рассыпались сбитые слежавшиеся пласты, вспучивался-развеивался асфальт; обнажалось нутро земли, красивое, готовое ко всякому красивому изрождению, красивое в каждом своём желании. …Вот!: и то, что окружало его, наполняя весь мир, – алое-алое, с просыпью золота и Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава серебра.

Я повстречал его, и был очарован, и не мог удержать порыва окрикнуть его, расспросить.

– Послушай! о послушай меня, бегущий! – кто ты?

Он не останавливался. Он продолжал бежать.

И я побежал прямо за ним, всем телом вжимаясь в скачущие линии-пружинки сиюсекундного бытия, в трепетный шлейф бегущего-несказанного. Да Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава! – всем телом, и всем, что кроме тела, а поэтому услышал, – хоть и крошечного словца не было вопросу моему в ответ, – услышал, услышал! И прикоснулся к беседе» …

-

Равнина. Гнутся травинки под снегом… под снегом… Под тяжёлыми зреющими семенами…

Лето. Звонкое, напитанное невообразимой синевой небо… 1-ые капли дождика… Октябрь Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава…

Осень.

Пёс тормознул. Пёс поглядел в сторону горизонта и зажмурил глаза. Улыбнулся…

-

«… – Куда ты бежишь? – склонилась Расцветающая Вишня к Кузнечику, шевельнула цветами. – Куда ты торопишься? Почему не озираешься по сторонам?

– О! о! – заторопился Кузнечик, – я бегу к озеру! К озеру! К озеру! …Я мечтаю отразиться – и узреть себя! О, я так Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава мечтаю!

– Для чего? ну для чего, малыш? – нежно прошелестела Вишня. – Ты можешь тормознуть тут и дождаться схождения ягод. Самая зрелая ягода – будет твоя.

– О! о! – заторопился Кузнечик, – я бегу к озеру! К озеру! К озеру!

И бежал, и бежал Кузнечик.

Многих встречал он в бежании. Здесь была и Жёлтая Жаба Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава, и Камень, и Скопление, дремлющее над поляной. Все окликали его; расспрашивали; предлагали кто что мог – лишь бы утешить, обласкать странника, одарить его каплей покоя. Травки склонялись к Кузнечику, норовя докоснуться, обнять, – притянуть и придавить к груди.

Но – бежал, и бежал, и бежал.

…Ах, как грезил он узреть Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава себя! – всегда он грезил об этом… Ах так: отразиться! отразиться – и узреть себя. А по другому… Мир был так плотно заполнен запахами, звуками, красками… заботами и надеждами… ознобом и памятью… – так плотно! – Кузнечик совершенно заплутался, совершенно растерялся, совершенно опечалился и поник… И ещё – мир: один раз ему приснилось, что он – Кузнечик Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава – мир… весь мир…

…Сколько бежал Кузнечик? – кто знает… Бежал и бежал. И добежал до озера.

И склонился.

И отразился, – весь, без остатка, до самого что-ни-на-есть моментального обмелька…

И склонилось озеро на Кузнечиком – вглядываясь, отражаясь… озеро над озером… вглядываясь, отражаясь – осознавая себя миром » …

-

Море… Сберегал… Тихий Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава стеклянный прибой…

Взмывный большой камень на берегу; пёс подошёл к камню, и – в прыжок – коснулся увлажненной верхушки. Возлёг.

-

«…Я написал книжку, и Некто произнес мне, что моя книжка – это всё, что знает население земли о дождике.

Очевидно. Так и есть.

Я написал ещё книжку. И ещё. И ещё Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава много-много книжек.

Конкретно так всё и появилось. И появился мир.

Однажды, растворяясь в дождике, я по рассеянности написал население земли. Мне стало постыдно. Стараясь как можно резвее поправить происшедшее – я написал познание.

…И – застыл. …И – всколыхнувшись своим отражением – застыл.

…Задумался» …

-

Или шёпот… или бурчание… – но что-то елозило рядом с камнем Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава. Что-то беспокоило пса.

Он поглядел вниз.

В щель – меж песком и камнем, стараясь как можно теснее прижаться друг к другу – забились два жёлудя. Продрогшие, в царапинах и тревоге, жёлуди никак не могли решить: затиснуться ли им поглубже в щель, совершенно уж уйдя в песок, либо выйти на Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава береговой простор. Здесь ведь как: выйдешь на береговой простор – и ты уже сберегал, ты уже горы, ты уже море… Ты – всё. А по другому как? – никак! И предчувствие понимания – смущало странников, принуждало метаться вне внятности и решений, вне дороги, закутавшись в полумрак щелевой обочины.

Пёс спрыгнул с камня Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава. Придвинулся поближе к мерцающим желудям, всматриваясь.

Они были великолепны. Они были ужасны. Они не знали – какие они, и это напористо сбивало шаг, путая, разбивая следы.

Пёс вздыбил шерсть; блеснувший оскал… пылающий взор… Пёс кликнул! Суровое рычание – всеохватный зияющий поток – смыло и сберегал, и горы, и море; истаяли, разбрызнувшись капелью Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава, песок и камень. Ничего…! – только щель, в которую забились жёлуди; и щель разверзлась – провал, яма – втягивая в себя, собой наполняя, из себя – наделяя прочностью и осознанием; исчезая, исчезая… Два жёлудя – два светлячка – взмыли и помчались, сначала – поодаль друг от друга, но – сближаясь, сближаясь… И через их, и вокруг их, и ими – неявно Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава, но понятно и навечно – проступала дорога.

-

«…А птицы поют. А деревья колышут листвой. А тучи танцуют из ветра.

И горы стоят упираясь верхушками в звёзды. И отлично горам. И отлично звёздам.

Я же – о вас говорю, дорогие родные. Все вы мои родные, кто же ещё…

…Мне охото Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава осознать: для чего вы? откуда вы? зачем? Мне очень охото это осознать. Осознать, и уже не расставаться с осознанием, не теряться, не делиться с ним.

Да нет! – я знаю: для чего, откуда, зачем… Знаю; но знаю не совсем, не полностью. Не полностью... Это очень мешает глядеть на вас из познания, – созидать Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава вас, созидать себя; это очень мешает познанию быть окончательно-и-вполне.

Я всматриваюсь в вас. Я безпрерывно всматриваюсь в вас. До дрожи зрачков, до онемения бытия…

Я начинаю осознавать. Ещё не многим собою, не вообщем, но – чувствуя прикосновение, и неотвратимость прикосновения, и доверчивую и тёплую взаимность его.

Это – я Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава. Мне охото осознать себя… Мне очень охото осознать себя… Это так просто»…

-

Пёс нерасторопно шёл по морю.

Вокруг него вздымались и опадали волны. Упорно гудели ветра. Шебуршились огромные и малые морские обитатели.

Пёс не замечал всего этого. Пёс шёл по морю…

-

Вечер. Полуостров. Небольшой посёлок на берегу. Сушатся Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава, распяленные на больших палках, рваные сети. Лежат перевёрнутые – днищем ввысь – лодки.

Пёс вспрыгнул на одну из их, прилёг. …Распаренное, прогретое за денек дерево. Острый запах смолы, соли, близких – примеченных ещё с моря – сосен.

– Рыжик! – в распахнутое окно близкого к берегу домика выглянула дама. Ещё раз позвала: – Рыжик! Где тебя носит? Немедля Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава иди домой!

Пёс разглядел на берегу небольшую девченку. Рыжую-рыжую! – похожую на белку. Девченка что-то строила в песке из круглых разноцветных камешков, и – ну это было разумеется! – совершенно не собиралась прерывать собственный интересный труд. Она только досадливо передёрнула плечиками, делая вид, что не слышит и приткнулась пониже к Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава камешкам.

«Рыжик… – Пёс отлично помнил это имя. Протяжно обернулся на горизонт: – Привет для тебя, Рыжик…»

-

(«Рыжик, – просила мать, – принеси воды.»

Он брал кожаное ведро и торопливо бежал к ручью. Он знал, как обрадуется мать, когда он принесёт полное, по самый край, ведёрко, – стремительно, и не капли не расплескав Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава. Он сходит ещё и ещё раз. «Какой ты у меня сильный» – произнесет мать, и вспыхнут золотистые песочные искорки в её взоре, и глаза потеплеют.

Его сводные старшие братья – сами не лодыри, и если их попросить, охотно, без всяких препирательств сходят за водой. Но мать – робела: они были старше её. Нет Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава, юная супруга отца старшим детям нравилась: весёлая, рачительная, работящая, но, обязанные именовать эту даму мамой, повсевременно смутились – то смеялись, то, без особенного повода сердились. Младшего братишку они обожали, хотя и нередко подшучивали над его – не по годами – тихими, уединёнными играми.

Игры… А это были совершенно не игры. Вобщем, он привык Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава, что взрослые всё, что избегает их осознания в поступках, словах и идей деток – именуют игрой. Восьмилетнему же мальчугану казалось – напротив: взрослые играют, играют надрывисто и тяжело, – всю свою жизнь не могут тормознуть. Ну разве не так? Он лицезрел! В поте лица собственного они целыми деньками занимались тем, что Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава не приносило никакой радости, никому, а если и приносило – то это были быстрее промельки ублажения, так же не идентичные с радостью, как несхож сладкий пирог с вешним рассветом. Они очень серьёзно, с практически благоговейным трепетом, относились к деньгам – медным, серебряным и золотым железным ломтикам, схожим на раздавленный овечий Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава помёт. Мальчишка слышал даже, что некие люди из-за средств так сходят с мозга, что готовы быть обманутыми либо одурачить, быть обиженными либо оскорбить, быть убитыми либо уничтожить. В его семье, естественно, таких безумных не было, но серьёзность, прижатая к железному овечьему помёту – это так не достаточно увязывалось с Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава разумом и глубиною! Правда, в общине, где они ближайшее время жили, к деньгам относились существенно легче, и нередко делились с теми, кто в их нуждался. …А ещё – взрослым очень нравилось играть в начальников и подчинённых. Неким – нравилось начальствовать, подчинять, управлять, даже если они этого не умели. Другим – слушаться, подчиняться Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава, делать указания, с готовностью либо недовольством, но – покорливо, угодливо. И те и другие получали видимое наслаждение от избранного ими состояния, а вот радости в их – не было. …И – война.

Все вокруг любили рассказы о войнах, побоищах, стычках. О смельчаках-одиночках, о сшибающихся армиях и покорённых землях. О величавых, прославившихся беспощадностью Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава и кровавыми победами, военачальниках. Даже его, только рождённого, окрестили в честь 1-го из знаменитых полководцев, когда-то, в древности, бывшего вождём их народа – Навина. Так порекомендовал сельский рабби. Так полагалось. Этот Навин раздобыл тем, кого он вёл за собою, страну, где они и по-сейчас живут. Он без колебаний Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава убивал, разрушал, сжигал; его бойцы грабили и насиловали, и их предводитель считал это делом праведным; его войско стирало с лица земли селения и городка – безвыборочно уничтожая тех, кто по другому жил и задумывался. Он желал, чтоб у его народа ни в чём не было недочета, в том Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава числе – не было чужаков, которые, очевидно, стали чужаками, как люд Навина поселился на их земле. Он был неописуемо жесток, и беспощадность его была страшнее, чем клинок в его руках. Мальчишка не осознавал горения и экстаза взрослых – слушающих либо излагающих – от рассказов о тех, кто приносил другим только кошмар, горе и Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава боль. Удивительно выходило: чем больше и большему количеству людей принёс некий человек горя, тем больше он был прославлен, тем большее вызывал восхищение. …Мальчишка не лицезрел огромных войн, но как убивают и насилуют – он лицезрел. И не желал, чтоб это случилось с ним либо с кем-то из его родных. Вообщем Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава – ни с кем. …Мальчишка ощущал своё имя вроде бы запятнанным, измученным, – и нередко дискутировал с ним, утешая, успокаивая, обещая всё переменить и всё поправить. Он знал: имя верует ему, имя верует в него, имя готово ему и для себя посодействовать. Из познания – зияющего и красивого – рождалось высочайшее горячее Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава дыхание, переполнявшее мальчугана.

Ну а его игры… Разве это были игры? Какая же это игра – побеседовать с соломинкой о дождике…? Расспросить бабочку, что лицезрела она, что повстречалось ей по дороге, какие новые мысли попросились к ней в голову, что неплохого случилось в её жизни…? и: не нужно ли чем Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава посодействовать? Покачать на ладонях заливчатый утренний ветерок, расспрашивая его о вчерашнем деньке…? Какие же это игры? …Мальчишка раскладывал на полу – в сарае, в самом далеком и тихом уголке – сухие травинки, камни, глиняные черепки, располагая их в необыкновенном, понятном только ему, порядке и сочетании, – слыша и слушая, следя и позволяя следить себя Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава, понимая и – это было самое расчудесное! – будучи понятым. Да, его понимали; не всегда, – но его понимали! …Так он сплетал и расплетал мир. Так мир сплетал и расплетал его. Так они обучались смыслу друг дружку, дыханию друг дружку, правде и верным шагам.

Когда вечерело, через щёлки в стенке Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава – в сарайчик приходило розовое и багровое, таинственное, говорящее. Знамением и прорицанием привносился протяжный, многозвончатый вопль сверчка. Жизнь сворачивалась в лохматый мягенький клубок из прогретой у очага козьей шерсти. …Прячась за деревьями, за спинами тяжёлых каменных хижин – в селение приходила тишь. И – из тишины – отчётливее закреплялись в пространстве голоса людей и Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава животных, дребезжанье колёс по бугорчатой прокалённой земле, застенчивые просвисты вечерних птиц в кустарниковых чащобах; из дворов – скрипы, плески, стучанья… топотанья… потрескивание костерков… тугие сиплые переборы вещей и событий… Что это? Шевелятся, повизгивают тонкие канаты, скрепляющие каждый кусочек бытия, каждую его крупинку, – рыболовная сеть, шелестящая в сквозняке…

«Рыжик, где ты Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава? Малыш!..»

Только мать называла его так. Только её глас был таким, чего хотелось смеяться и рыдать – сразу. Только мамины шаги он узнавал за длительное время до того, как она собиралась шагнуть, – и вслушивался, и слышал, и подпевал им, тихонечко постукивая себя по коленям, покачивая головой, улыбаясь.

«Рыжик Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава! …Ну куда ты снова спрятался? …Мы ужинать садимся!»

Мать знала, где он, но не желала врываться в его мир, не желала ничего расплёскивать; понимала: её отпрыск очень хрупок… все талдычили, какой у неё прекрасный, крепкий, сильный мальчишка, о она – понимала: хрупкий, очень хрупкий, практически стеклянный…

«Рыжик, мы ждём тебя!..»

Мать Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава ушла в дом.

Мальчишка встал; постоял мало, позволяя затёкшим ногам обрести подвижность и лёгкую поступь; распрямился, – поклонился собственному миру, приветствуя-и-прощаясь. «До завтра…»

Он выбежал на улицу – и застыл. На улице были звёзды.)…

-

Пёс смотрел, расслабленно прищурясь, на мерцающий звёздный поток. Его усталые, натруженные долгим бегом лапы чуток гудели, рассеивая Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава по телу мурашки и гул, призывая к покою, к пусть маленькому, но неотклонимому отдыху.

Пёс смотрел на звёзды. Звёзды смотрели на пса.

Они были издавна знакомы вместе. И какие здесь могут быть церемонии? Меж древними друзьями всякие церемонии – суета… Звёзды тоже просили пса – отдохнуть, приблизиться к Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава ним из сна.

И он согласился. Вздохнул; кутал в лапы лицо; закрыл глаза…

-

…(Даже снаружи – он очень отличался от всех других деток в окружении. Они – смуглые, черноволосые, он – светлее, и волосы были не тёмные, а – тёмно-рыжие. Мать говорила, что когда он был совсем-совсем небольшой – он был совсем-совсем Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава рыжеватый, ярко-рыжий, практически как апельсин. К восьми годам волосы немножечко потемнели, но зато рыжеватые точки, рассеянные по всему лицу, остались прежними; их даже стало больше, и однажды – из горячего полуденного марева – младшая сестрёнка восхищённо заявила, что его лицо похоже на небо, лишь на небе звёзды – ночкой, а у него Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава – днём. И с того времени старшие братья и сёстры стали называть его, благодушно поддразнивая, «небесным мальчиком». Равномерно, это стало почему-либо подавлять его, мешая созидать себя самого – так, как он привык себя созидать.

– «Небесные мальчишки очень необходимы поднебесному миру, – утешил его отец. – Не огорчайся». – «Зачем?» – «Ну как же Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава? – расслабленно опешил отец. – Людям необходимо держать в голове о небе, тогда и они, может быть, будут почаще вспоминать о земле. Небо отлично. И если небесного человека не оскорбят, он сумеет стать самым красивым, что только есть на земле!» – «А если оскорбят?» – « Тогда он уйдёт к звёздам, и тяжело Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава будет отыскать его посреди звёзд, так как они все великолепны…»

Это притча, он осознавал. Да. И осознавал, что притча – то, что существует по сути, а то, что считается имеющимся по сути – того нет… по последней мере, пока в том, что считается имеющимся, не появится притча.

Отец его был очень стар Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава. Практически как дедушка, и даже – как прадедушка. Он очень обожал говорить сказки. …Вся семья рассаживалась, где кому удобнее, почаще – за длинноватым растрескавшимся столом. Мать всегда садилась поодаль, – на истёртую шкуру, постланную около очага; о, как отлично было ощущать её тонкие, сильные, родные-родные руки – прижимные к для себя, умиротворенно дремлющие на Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава плечах… чувствовать прикосновение – исподтишка, исподволь – тёплых губ на виске, мягенькой жаркой щеки, трущейся о рыжеватые пряди возлюбленного отпрыска… Отец вёл рассказ нерасторопно, задумчиво, никогда не делая длительных пауз и всегда сохраняя умопомрачительный, присущий только его речи, колышущийся плавный ритм, похожий с морскими волнами… с барханами, текущими Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава-перетекающими с места на место, в правильном далеком ветре – бредущими по пустыне… Отец говорил о странствующих кораблях, принимающих людей в чудный певный полёт, о говорящих птицах… О многом. И – практически никогда – о схватках либо царях. Ему это было не любопытно.

А мальчишка… – он крепко-крепко тискался в круглые мамины колени, будто Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 20 глава бы терял их, будто бы они были уже далековато…


ti-sprosish-kak-zhe-cifrovie-tehnologii-mogut-izmenit-mozg-rebenka.html
ti-umeesh-hranit-sekreti.html
ti-vidish-sam-nash-gorod.html