Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава

Чай настоялся. Кружку приблизить – всего и делов! – глоток к глотку… – терпкое вмещение в мглу. Ну естественно! ну естественно… – прядь смородины, вплывшая в хвойную память, повенчальное соприжатье. Ломтик сахара… белоснежные крошки – с губ, – обещание парусов.

Суетошье избылось… Костёр догорел, замерцался ко сну, кутался в пепловое покрывало. …Что далее?

Спать. …Человек Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава встал, и медлительно и тяжело направился к шалашу, на ходу понемножечку до-понимая: он – тут…

…Поёрзал, притираясь к выступам и впадинам лежбища. Застыл, прислушиваясь: …шёпот, шорох, шебуршание… потрескивания да повеивания… И, кажется, дождик… - вялая заунывная морось, стирающая следы, наполняющая величайшие чаши…

-

Ночкой человек пробудился. Пробудился от холода.

Каждый квадратик его тела Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава разламывался, рассыпался истерическим крошевом озноба, – осиплый, истошный во-повсеместно фейерверк. Зубы сшибались – от низа к верху – в напряжённой упёртой попытке добыть искру… хоть искорку угрева! Колени и животик слиплись вместе до онемения. Руки – неясно где, неясно! но, казалось, они обжимают тело всюду, в напрасной – напрасной… – но славной попытке Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава удвоить, утроить, умножить-воцарить невыносимо узкий одеяльный покров.

Человек вскочил. Человек бросился из шалашика, напрочь разваливая его исступленным безоглядным движением. Человек свалился на колени перед отемнелым в пепел кругом костра, – и руки в круг погрузил, и ворошнул – ворошнул! – вытискивая из пепловых глубин недогасшие угольки. …Вытиснул. Вздул, надсадно сопя, из угольков Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава пламя, – ветками сухими пламя укрыл, – ладонями, бёдрами, плечами удерживая, не допуская к пламени ветер.

Треснула 1-ая… 2-ая… 3-я ветки. Пламя метнулось ввысь, практически облизав, практически приобняв лицо экзальтированно смотрящего на него человека. Вздулось; заширилось, коварно деля близлежащие возвышения на тело и тень. Заскворчало. Разлеглось свободно.

Человек – плача, шмыгая носом Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава – вжался на корточки к огню, практически и не замечая – нет, не хотя совершенно замечать – жгучего близкострового горяченья. …Согревание никак – никак! – не приходило. И зубы продолжали стучать, и каждый квадратик его тела разламывался, рассыпался истерическим крошевом озноба.

Корточковый стиск помноженный на нервные корчи – чего ж больше? – ноги онемели, и Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава человек завалился на бок. Завалился – почудилось: погибает… совершенно – ну ещё – чуть, и – …

«Тело меня тянет назад. Бедное, бедное моё тело… – поразмыслил человек. – Вот замёрзну – тут буду лежать… Никто не найдёт… – это, наверняка, отлично… Это отлично, наверняка… Наверняка…»

Ждя дохнуть – он в конце концов расслабился, откинул озноб; лежал для себя на боку Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава, нежась щекой в редчайшей осенней мороси. Лежал для себя, полёживал, и как-то безучастно – как будто и не с ним – ощущал, что тепло ворачивается… ворачивается… Возвратилось.

Человек удивлённо вслушался в себя: как и раньше холодно, да и – тепло. Холодно – вокруг, это понималось ноздрями, пальцами, кожей, а внутри Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава себя – тепло… и не то, чтоб жарко, а – тёплышко, уютственно. Хоть на данный момент можно было заканчивать побегушки на свежайшем воздухе, ну и ворачиваться баиньки.

Человек засмеялся. Спать ему по-давнему хотелось; хотелось так, что хоть уши в трубочку закатывай... Но – событие, – как здесь уснёшь! Было холодно – в умерзь! – а Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава и не стало.

«Кашу буду есть. Да. И чай пить!»

Растреснулся, полыхнул вброшенный в угли хворост. Забавно, никак не тяготясь дождем, затанцевали, хороводясь, язычки пламени, скупо облизывая чайник и котелок.

У-ух, – закипела вода!

Запузырилась, взбухая, каша. Лепетнулся – распахиваясь, дразня – чайный парок. Теневые ветки окружных древес сомкнулись шатром над Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава поляной, – шатром-восхожденьем. Стали приподниматься, качаясь, ещё не пожухшие, но сниклые травки, и начало каждого приподнимания – так обещалось – было началом света.

Ложка макнулась в кашу; губки макнулись в ложку… Эх, вкуснятина! Пригорела, естественно… и без масла… Да самое наилучшее масло – аппетит, это вам хоть какой хомячек произнесет. Вот Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава! А масло – масла не достаточно, лучше поберечь…

Человек слопал всё, что было в котелке; съел, даже пригарок соскрёб по стенам. Налил для себя чаю. Хлебнул. Удовлетворенный, прижмурился и притиснулся спиной к развалинам шалаша, не выпуская из обнимки кружку.

«Трескучее это дело – в лесу жить. Не муравей, поди, не Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава белка, а – дурачина дурачиной… человек, другими словами. Шкурка дряблая, зубы гнилостные, а память – ох… – к унитазу да перине тянет, к кастрюлям кипящим, к присутствию облизь – за стенками, по ту сторону окна – для себя схожих… Ой, тянет! …Фиг ей!»

Обернулся; осмотрелся по сторонам...

Ночь.

О-о, как тяжело увидеть ночь, заметить-увидеть Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава, узреть во всей красоте, если не прижат – вот только-только! – глазами к пламени, если не станцевался в терпком конвульсивном плясе – в визге истошном, сжатом до онемения – зрачок к зрачку – с пламеневым дышанием. Вот она – ночь: ничего не видать, даже самой ночи…

«Надо испытать спать днём, вот что. Днём пока ещё Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава тепло; а и дождь – сыровато, – всё равно тепло: в шалаш, глубже, и до этого – шалаш обхлопотать, весь-весь, чтобы ни щёлочки. А ночкой – вся ночь моя! А днём – спать. …А что!..»

Человек ожил. Человек встал и шагнул от костра к куче прежне собранного валежника. К малеханькой уже Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава куче…

У-ух!

Костёр встреснулся, залепетал, – глубоко вдохнул в себя овлаженную гущицу палых ветвей. Закашлялся, высмеиваясь дымом; из дыма – улыбчатый круглый лик, горячий, как тыща солнц.

Человек – из оживления – нетерпеливо поглядел на небо: скоро ли рассвет? Рассвет – это утро. Утро – это денек. Можно, в конце концов, возобновить – перестраивая прочнее Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава, удобней – шалаш. Можно завалиться спать… – как охото спать! – завалиться, завалить себя всей что ни на есть одёжкой, залакомиться – сжаться трепетным приютственным зародышем, облизнуть губки, губки придавить к рукаву… к горчащему продымлённому рукаву… и – заснуть. Да.

…Нет. Рассвет не полыхал, не вспучивался из лесных глубин. Он как-то неприметно просачивался Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава из туч, просеиваясь по-во-всюду – то и морось томливая, то и рассвет – неразлично, но с намерением близкой, вот прямо на данный момент (чуток погодя…), явственности. Рассвет был то здесь, то тут – обмельками, гулким, да и как будто тающим намёком, – всюду, всюду! – а как будто и нет его, так: пригрезилось, обозналось Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава…

Из нетерпения – досада.

Досада – грохочущий недостаток – перечеркнула, смяла невесомые вейные нити согревности. Человека стиснул озноб.

Снова! Снова…

И – снова – ему захотелось, как и давешне: зарыдать, сжаться – жалея себя, жалея… на себя негодуя.

Из досады, из тисков озноба – обида…

«Какой же я…! На что я обижаюсь? Оскользнулся – и обижаюсь Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава! И что все-таки – всякий раз так? я же только учусь ходить, – да сколько ещё раз! сколько ещё раз шлёпнусь! Всё дуться и дуться – так и разорваться можно.»

Человек – что-то пересиливая, что-то прижимая, что-то бормоча – улыбнулся. Для себя.

-

Рассвет.

Костра, фактически говоря, уже не Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава было. Только по-сбоку, на самой кромке, ещё что-то пощелкивало и оязычивалось – щербато, ненастойчиво – плескушками пламени… ещё что-то колобродило, уж и совсем мельколётно, то здесь, то там… Ах так: запушённая пепляным инеем лужица, с неприкреплёнными сумасбродными солнечными бликами, сошедшими с небес и пока не торопящимися назад; егозят для себя, вороша Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава инеевые рыхлины, взбрыкивая да заливчато перебалтываясь вместе из края в край.

«Вот и прошла… моя 1-ая ночь… Что все-таки, я – сейчас – отшельник?..»

Человек хмыкнул; заморщил тяжёлые гудущие веки; резко толкнувшись рукою – перевалился на корточки, попробовал встать – разом! выпрямляясь – стряхнуть! разлепить и стряхнуть все, допрежь громоздившиеся в нелепии, тяготы Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава. Встал; и занемела, обмотнулась голова, а тело – ну как будто б было оно скучено из тумана, и здесь – ветер… налетел-ударил, рассыпушками поземными развеял… Упал, мягко, но шумно, ни пепла ни сучьев собой не задев, а и кажется: спать полёг, заторопился.

А деревья шумели, шумели… А Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава надземье низилось, низилось гудящими потёковыми небесами… Пронизывающий запах сырости, травок, земли – осень, осень… – завеивался в каждую щёлку, вострублялся и чаровал, ворожил будущим…

Человек лежал. И был он похож в лежании на неясную влажную груду чего-то чуть начатого, но от незавершённого плана – отложенного к размышлению. Вот: ком глины; так: вмятины Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава на нём – только символомье рук, только упор – поиск, поиск упора! – к разбегу.

…Куда же его? Что там? …Наклонилась – ах, зонтами потемнелыми, крепким негнутким стеблем – высочайшая травинка, заглянула… (Отчего ж и не заглянуть, если – соседи, если – так вышло?..)

А и заглянула она, но кое-где в самую серёдку попала. И Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава – на немножко, – ни конца, ни начала, ни понятного комментария…: что-то о людях…

-

«…И произнес Вчерашний Денек:

– Люди – те, которых больше, чем тех, которых меньше – всегда живут в следующем дне.

– Ну и что… – вяло отмахнулся человек. Добавил, ни к селу, ни к городку, но очевидно вытягивая откуда-то издалека: – Ведь сказано Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава же: «Не хлопочите о деньке завтрашнем, денек завтрашний сам позаботится о для себя.» …А? Может быть – такая его забота, что тискаются, жмутся люди к заботе о нём?

– Но это сказано из нынешнего денька. А тому, кто живойёт во вчерашнем деньке и будущий день – вчерашний. Ага. И это, поверь Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава, не будущий день так о для себя позаботился.

– А кто? – опешил человек.

– Ты, – улыбнулся Вчерашний Денек. – Ты-вы…

– Мы? – удивился-спросил человек.

– Ты, – согласился Вчерашний Денек.

Человек рассердился:

– Ты меня совершенно запутал!..

– Даже и не пробовал! – ответил Вчерашний Денек. – Согласись, нереально запутать того, кто запутан так, что далее запутываться просто Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава нереально.

– А…»

-

Здесь высочайшая травинка откачнулась, измахнувшись листьями. Выпрямилась. Кажется, вздохнула…

-

Прошло два месяца.

Вобщем, может быть и не два… может быть – и не месяца, а – так: денька… либо года… Человек – не так давно? давным-давно? – позабыл своё прежнее, доприбывное намерение учитывать-наблюдать время. Ну естественно Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава, ну очевидно! Сейчас – вот: время учитывало и следило его. Время ходило по-вокруг него на цыпочках. Время приближалось, время удалялось. Время ерошило его слипшиеся тугие волосы и толкало в бока.

Человек поменялся. Привычно-лихорадочный поток мыслей и движений замедлился, огрузнел, запрозрачнел. Окутались трещинками по бокам хотения; окутались – зашершавились крошевом Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава. Непонятные пустелые порывы затуманились, обмякли, застыли – далекой истяжностью ноздрей учуяв себя других.

Человек пообтрепался. Поизгрязнился. Приголодал; продукты – неясно сколько-тому-назад – кончились. Последняя горсть пшена, несколько капель масла, – последняя каша… Трапеза уже не вспоминалась ни сытостью, ни вкусом, ни фактом. Другой раз человек, озабывчев, начинал шарить, вяло и длительно, в ранце Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава в поисках съестного – хоть чего-нибудь… и всякий раз удивлялся – вяло, длительно: ничего… ни крошки… Слабость и отупение танцевали по нему – ходуном! ходуном! – хороводом спятивших разудалых тяжелунов. Но что там! – человеку не было к ним никакой притяжности, до их – никакого дела: там, где завершали свои витки топоты и смущения, сиял Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава ещё не подошедший близко, но уже – идущий, покой. Но так далековато! Как далековато…

Человек посиживал в шалаше, сейчас – просторном, крепком, – посиживал и слушал дождик.

Человек слушал себя. О, как много задышало к нему тут! Как много удалилось…

Оказывается, он не пришёл сюда – он сбежал сюда, и бежание Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава его питал ужас: трудные зряшные руки жадного грохочущего мира цеплялись и подстёгивали, громоздились капканом к горлу, грозили, зазывали. Тут стало легче, легче… но – и не стало ничего. А и впрямь, для чего беглец лесу? – беглец-ленивец, настолько же зряшный, грохочущий, как и то, от чего он бежал… Тогда и к Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава человеку пришло осознание настоящего направления, необходимость сближения с ним, насущность соединения. И – от осознания направления – его прикосновение к подошвам: касание тонкое, понятное, не обжигающее и не холодящее – близкое. Не себе – для всего-и-для-себя, и себе, которое это самое «всё» и есть. …Далее:

Оказалось, он пришёл сюда пустой, пустой Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава-пустёхонький. Ему-то – ну хохот и всё здесь! – казалось, что он почти все умеет, почти все может, ко многому готов. Куда там! И голод и холод и одиночество и неприютность – обвалились лавиной, да лавине той как будто бы не было конца, только разрастание и расширенье. Человек Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава сообразил: то, что он воспринимал за сверкающие ростки – всего только чахлые недоразумения, посеянные надеждой и конвульсивным порывом веры, но взращённые гордыней и ленью, небережно, неопрятно, суетно. А всё, что он смолол из зёрен, не мука – труха, и не из чего ему в дороге выпечь хлеба, разве что – начинать всё заново. …Далее Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава, далее:

Он и начал. Но память, память… Оказалось, он совсем не покинул тяжелых и зряшных рук мира – они лежали рядом, свернувшись калачиком, плечо о плечо с пытающимся убежать от их человеком; затишенные – они не усмирились, но – затишились в любопытстве, любопытственно же и подёргивались, вроде бы спрашивая: ну?.. ну Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава и что далее?.. Человек ушёл от того, с чем сросся – от мест, вещей, влечений, людей; он ушёл, ушёл, а сросшесть – осталась, и сейчас – вне яви прежнего – сама стала явью, натянулась крепким канатом, обозначилась-надавилась ошейником. Ни отстегнуть, ни оборвать! И человек стал по немножко – тупым ножом ещё не утвердившегося Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава терпения – перепиливать волокна каната; перепиленные волокна взрывались жёстко, глухо, – падали, но никуда не девались – лежали здесь же, неухоженным внимательствующим ворохом. Ах, как это было больно! – до бесслёзья, до скрученного невеселого воя; что-то рушилось на осколки, и становилось жалко, жалко… и хотелось как можно резвее пройти это топкое хрупкое место. Славно Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава! – в этой работе человек на немножечко позабыл о голоде, холоде и одиночестве. Позабыл; но они не позабыли о нём. …Далее, далее, далее:

Первым напомнило о для себя одиночество: оно влиплось – громадно, – так влипается кувалда в затылок. Выдоху место – вот оно, а вдоху – никак, никак… Человек посиживал в Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава шалаше и слушал дождик. Он механично облизывал-пожёвывал уже давным-давно вылизанную до трещинок древесную ложку. Его глаза слезились, голова болела, в груди что-то всхрипывало да ухало. Он задумывался, и задумывался с отчаянием, что – вот: заболевает; что – вот: может умереть в всякую минутку, может быть – завтра. Отчаяние нарастало Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава, нарастало… Нарастал и дождик.

…Человек лежал в шалаше, скорчившись в дремотном ознобе. Дождик – на каком-то ливневом пике – закончился, и на замену ему пришли размеренные упругие заморозки. Сырая одежка взгорбилась, задубела, омерцалась тонкой вуалевой шкуркой инея, не греющей, нет, – украшающей. «Я умираю, – пошевелил мозгами человек. – И сантиметра к правде не прошёл, а Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава – уже…» Человек – скачком – сел. Скрючился. Сообразил: ничего у него нет, на что можно было бы опереться. Всё самое крепкое – всё самое некрепкое. Воля его и воля мира – одно. Неоткуда ожидать помощи. И здесь же, только он сообразил – призрачные твердыни сгинули, и осознание перелилось в Осознание.

«ГОСПОДИ! – не размыкая Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава рта, воскрикнул он, – да будет воля ТВОЯ во мне, из меня, кроме меня, во всём! ГОСПОДИ! да будет воля ТВОЯ во мне, во всём – во всём!» И застыл в этом восклицании, и продлил его уже там, где не было времени, не было ничего, только – ОН.

Человек – даже и не побуждаясь улыбнуться Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава – улыбнулся. Ухмылка сама плеснулась из него. Пришёл покой.

«ГОСПОДИ, да будет воля ТВОЯ во мне, во всём – во всём, – шептал человек. – И какая разница: жизнь либо погибель, болезнь либо здоровье, стремительно ли дойду либо идти мне длительно – ТВОЯ воля; пусть будет что будет – что должно быть в воле ТВОЕЙ Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава на ПУТИ. ТЫ и ПУТЬ – одно.»

Человек с ухмылкой смотрел на сияниеучий иней, просыпанный по одежке. Человек с ухмылкой смотрел на своё измученное, мёрзнущее, голодное тело – и тело омывалось в ухмылке, и тело распрямлялось – признательное, – раскрывалось вдоху.

Всё осветилось в человеке; всё высветилось вокруг. Практически ничего Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава не понятно, не по привычке, но – родное, родное! То не лампочковые гирлянды, не плещущий фейерверк, а – свет. …И – следом – оголился каждый уголок содержимого, и каждый уголок был сквозным: то, что снутри, то что снаружи – одно и тоже. Увидел человек: ох, как слаб, ох, как извилист он, распластан, покорёжен. Увидел – испугался Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава; зарыдал.

Рыдал, рыдал, рыдал человек. Но не бесцельно рыдал – нет! – омывался. «ГОСПОДИ, да будет воля ТВОЯ» – шептал он, обливаясь слезами. И рыдал, рыдал, рыдал. И становился всё тише, тише… Всё чище и чище.

Так и заснул.

-

Во сне он лицезрел себя малышом, падающим непонятно откуда… в падении – облекающимся в Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава краски, полосы, звуки, движения, определения, законы… Он падал, падал, падал… и – покуда падал – это был не он, но свалился – он, и шевельнулся, распрямляясь после падения – он. Следом – понимание… Только попытка! Но понимание не гласило ни «да» ни «нет»… но понимание ощущало себя неуверенно, искажённо… Он встал, дрожа: странноватое чувство: сам Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава для себя чужой… И – родной. Но родное как будто спрятано, и то что спрятало-отаило – он.

Человек лежал, – недвижный, лёгкий, – недвижным взором смотрел на костёр.

Костёр догорел. Угли мелькали всё далее и далее, – остужаясь, накидывая слой за слоем шерстистую наметь пепла. Вот: вспыхнула лежащая рядом с костром сухая сосновая веточка Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава; вспыхнув – пыхнула смолистым дымком… Медлительно падали 1-ые редчайшие снежинки, незаметные в мгле, и исключительно в мерклой углевой просвети на мгновение мелькавшие удивлённым приветом, тихой и близкой песней…

«…А было это в те отдалёкие времена, когда жил-поживал он небольшим малышом, и – представить только! – совершенно (совершенно!) не Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава умел рыдать. Вот. Но другие-то рыдали, – он это лицезрел, – и рыдали очень удачно, и рыдали очень обильно, вдосталь, щедро размазывая слёзы, облегчённо всхлипывая, хлюпая, ерошась. А ему? А ему…: он бежал к лужам, зачёрпывал полную пригоршню талого вешнего наслаждения, и – скачком – оплёскивал лицо, плечи, жмурясь в нежаркое солнышко, в ветер, нередко Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава дыша. Позже набирал ещё, и – в небеса! в небеса! – длительно провожая взмытыми напряжёнными руками летящую прямиком в мироздание морось январской памяти. И пока в дующих со всякой стороны ветрах обсыхало омытое лицо, он убеждал себя, что вот только-только рыдал, замечательно рыдал, лучше, чем кто бы то ни Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава было на свете. …Ах, как отлично!» …

Удивительно: он в первый раз по-настоящему рыдал. Нет, естественно, слёзы бывали – и нехорошие бывали, и отличные… и неясно какие… Но рыдал – в первый раз. И что-то ещё – в первый раз… Ах, как отлично! Если б…

…Если б только не голод. Человек Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава вздохнул. Приподнялся на локте. С трудом выполз из шалаша; встал, каждой крупинкой тела ощущая необыкновенную лёгкость, – глубоко вдохнул. «Хорошо…» Несильного свежайшего морозца полностью хватило, чтоб извеялась сырость; тело практически не ощущало холода, и глубочайшего вдоха оказалось для «почти» довольно, чтоб уравняться с первым выдохом зимы.

Человек задумался. Чутье его как Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава и раньше помнило смолистый запах сосновой ветки. «А что?..» Он вспомнил: неподалёку, метрах в 100 пятидесяти, чуток левее ручья, лежала большущая лохматая сосновая ветвь. Издавна лежала… Что было предпосылкой? ветер ли, другие происшествия? – кто знает… Во всяком случае, человеку было её очень жалко: прекрасная, зелёная, полная жизни… Поэтому, когда Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава доводилось проходить мимо – обходил её стороной, касаясь разве что взором. Сам он ничего в лесу не рубил: шалаш соорудил из валежника, валежник же был и костровым топливом, время от времени – добывал сухостой. Ему хватало. …Сейчас – задумался.

С трудом, то и дело спотыкаясь, человек отправился к сосновой ветке. Поклонился Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава ей; попросил посодействовать. …Набрал целую охапку хвои. Ворачиваясь – свернул к ручью и заполнил котелок водой.

…Вот: над свежеразведённым костром забулькал котелок с похлёбкой. Вода, сосновая хвоя, соль, - что ещё необходимо?.. Сняв котелок с огня, человек помыслил – и добавил горсть сухих ягод шиповника.

Котелок крепко зарылся в золу. Варево настаивалось. Как Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава ни силён был голод, но покой, не так давно пришедший к человеку, оказался посильнее. Он тихо смотрел на котелок, а может быть – через него, и голод не танцевал вокруг, не шептал на ухо бредовых речей, не добивался немедленного пиршества. Голод терпеливо ожидал, только время от времени поскуливая да Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава вздыхая. …Человек улыбался. Он ощущал себя уверенно и комфортно. Уверенность совсем не отменяла будущих трудов и тягот, но они уже не казались кое-чем невзлазным, кое-чем необъятным. Всё было достижимо. Каждый шаг был достижим. Так.

Шаги больше не ощущали себя сиротами, – вот что. Это человек сообразил.

-

...Сон… сон… сон Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава… Сон подходил со всех боков. Сон гладил по голове; хватал за гортань; всячески добивался внимания. Он предлагал себя отдушиной и опорой, в особенности тогда, когда хотелось завыть и головою ткнуться в ближний ствол дерева. Тогда хотенье забвения становилось до одури невыносимым, нездоровым.

И человек откинул сон. Закончил Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава спать.

…Поначалу – было просто. …Позже – стало тяжело, жутко. …Следом – опять просто, легче лёгкого. И когда из глубин подымался то протестующий, или ликующий вопль – легче лёгкого утишивался он, легче лёгкого исходил вопль колокольцами и свирелью.

Из занесонья – открылась дверь. Конкретно сегодня. И конкретно так. Дверь без запоров и удержаний. Открытая, даже Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава – чуток приотворённая, дверь.

О, задверье практически светилось! Там оказались целые груды, – ворохи драгоценного и родного.

И когда к нему, истощённому, вытянутому в струну, пришёл сон – сон не унёс ничего; ничего не утратилось – всё сохранилось, любая сверкающая пылинка осталась поблизости.

«Я доверился БОГУ, я возвратил ЕМУ себя – себя-мир; и Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава ужас покинул меня.

Я сообразил, что всё вздорное во мне – необработанное поле, предложенная работа. Я сообразил, что всё настоящее, всё красивое, всё свершённое во мне – дыхание БОГА. И как я сообразил это – гордыня покинула меня.

Я понял, что нет ничего, что не вожделело бы доверить себя ЕМУ, что не находило бы Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава ЕГО дыхания. И – из понимания – пришла тишь

В один прекрасный момент он просто свалился. Свалился и заснул, и листья папоротника укрыли его от ночной прохлады.

-

…что? …Закончить цепляться за будущее и прошедшее, – понять нынешнее; не делать готовиться жить, не обдумывать прожитое, – просто: жить, наполняя подлинным смыслом каждое тяготеющее к соединению с Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава тобой мгновенье.

…Удивительно, но когда он в 3-ий раз варил хвойную похлёбку, в котелке оказался самый обычный картофельный суп. Густой, наваристый… Вобщем, особенного недоумения это не вызвало: ну, суп… ну и что? Не появилось и вкусовой алчности; человек ел суп расслабленно, незначительно вдумчиво, не в особенности понимая, что Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава конкретно он ест. Это не воспринималось кормлением себя, но – успокоением голода. Но – любезностью по отношению к голоду… по отношению к зависимому от пищи для себя.

И холод… Как это замечательно! – но холод практически совершенно закончил тревожить его. Вобщем, ещё не так давно – да… о-го-го! А сейчас…

Лёгкий озноб Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава пробрал человека. Озноб шёл откуда-то изнутри; что-то схожее на сотрясение земли, с предыдущим тому глубинным рокотом, с некоторыми определяющими сотрясение причинами в этих самых глубинах. Человек всмотрелся в себя. Человек встал.

Ожидание… (Но чего?)

Залопотал ветер, загудел ветер – затеребил узкий, ещё не закоренелый снежный покров. Зашумели Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава – туда, в низкое, покрытое бегущими тучами небо – деревья. Качнулись сухие травки.

Для чего он встал? Может быть… может быть – стоит подбросить мало сушняка в костёр? Может быть… Хотя, нет: прежняя закладка ещё не прогорела… Но малость – можно и подбросить, почему бы нет?..

Человек шагнул к сушняковой куче. Наклонился. Ухватил маленькую Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава охапку…

Невдали хрустнула ветка. Человек распрямился, повернувшись в сторону хруста; прищурился.

Ну нужно же! – так ему показалось: тот ранешний прохожий, неприятный забиячливый старикашка… тот, что столкнул его с обочины! Вот он: лезет через кустарник, пыхтит… Человек даже закашлялся от неожиданности. А прокашлявшись – нашел, что никакого прохожего нет; никто Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава не ломится, никто не приближается… и вообщем – тишина, полное отсутствие шагов и движений, только ветер, ветер…

Человек выронил сушняк назад в кучу; отёр рукавом в один момент вспотевшее лицо. «Вот уже и видения начались, – беспомощно пошевелил мозгами он. – А может быть – вялость?: уснул на ходу… мгновение – и промелькнул сон… Может Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава быть...» Человек попятился к костру. 1-ые шаги – не сводя взора с не так давно шумевших кустов. Позже – обернулся. Застыл.

У входа в шалаш, пристально следя за потрескивающим костерком, стоял пёс. Чёрный, большой. В зубах он держал что-то схожее на конверт. …Псу, похоже, нравилось глядеть на пламя, язычки Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава которого отчётливо мелькали в его очах. …Пшикнув – звучно освистываясь – из костра вылетел большой уголёк; вылетел – отпрыгнул далековато, к дереву. Пёс аккуратненько положил конверт на землю, подбежал у угольку, и – в одно движение – забросил его назад. Возвратился на прежнее место. Забавно поглядел на человека.

«Похоже, он говорящий, – подумалось человеку. – По последней Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава мере, так глядит… Так глядит! Сейчас возьмёт – и произнесет чего-нибудь...»

– Привет, отшельник, – произнес пёс.

«Отшельник – это я, – сообразил человек. – А вправду, кто же я ещё! Отшельник и есть…»

– Привет…

Пёс подошёл поближе.

– Поесть чего-нибудть есть? – Пёс обширно улыбнулся. – Понимаешь, длительно бежал; утомился; проголодался…

– Да, естественно Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава… – Отшельник встряхнулся. Шагнул к костру, указывая на стоящий в золе котелок. – Вот здесь… Здесь суп есть некий… Будешь?

Пёс приблизился к котелку. Принюхался. Облизнулся.

– Гороховый! Буду.

– Гороховый… Нужно же… Так ты ешь. Прямо из котелка, чего там! – у меня тарелок нет.

– Ага…

Пёс посунулся в котелок и аккуратненько, неторопливо прихлебнул Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава. Позже ещё раз. Ещё.

Отшельник молчком стоял рядом. «Вот и псы говорящие стали появляться. Любопытно, что все-таки дальше-то будет!..»

Пёс, не покидая склонённой головой котелка, негромко фыркнул.

– Ты ешь, ешь… – растерянно произнес отшельник. – Больше у меня ничего нет.

– Да я уже! – пёс облизнулся. – Благодарствуй, сыт.

С Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава любопытством уставился на отшельника. Тот переступил с ноги на ногу. Появилась потребность что-то сказать.

– Ты как?.. – ко мне?.. – либо мимо пробегал?..

– Мимо пробегал, – согласился пёс и прочно чихнул. – К для тебя.

– Ах так… – отшельник озадаченно погрузился на трухлявое брёвнышко. – Приятно. …А – для чего?

– Письмо принёс. – Пёс мотнул головой Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава: – Вот оно. Видишь?

– Вижу…

– Для тебя, – опять улыбнулся пёс.

– Спасибо. …А от кого письмо?

– А от кого бы ты желал?

Отшельник задумался.

– Да от кого? – ни от кого, наверняка…

– Вот от него и письмо! – подтвердил пёс. – От кого же ещё? Читай для себя, на здоровье… и про ответ не Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава запамятовай.

Отшельник встал. Подошёл к лежащему на земле конверту, и, не распечатывая, стал его рассматривать. …А и впрямь: странноватый конверт, неслыханный, как будто – и не конверт совсем! Похож он был на большущий древесный лист… То что древесный – точно, а вот от какого древа – не разберёшь, как бы и ни от Ты любезна мне, и всякому ты любезна, - от всякого неотделима; все тобою согреты... Кто же согреет тебя? 16 глава какого, а как бы – и от всех сходу… Пухлый таковой. Тяжёлый.


ti-ne-smozhesh-vernutsya-domoj-8-glava.html
ti-podarila-mne-vselennuyu.html
ti-schitaesh-eti-pozicii-pravilnimi-ti-veril-slovu-kogo-to-drugogo-a-chto-mozhet-skazat-tvoe-ya.html